Archive for Сентябрь 28th, 2011

А ты думал……

Среда, Сентябрь 28th, 2011

А ты думал – я тоже такая,
Что можно забыть меня,
И что брошусь, моля и рыдая,
Под копыта гнедого коня.

Или стану просить у знахарок
В наговорной воде корешок
И пришлю тебе странный подарок –
Мой заветный душистый платок.

Будь же проклят. Ни стоном, ни взглядом
Окаянной души не коснусь,
Но клянусь тебе ангельским садом,
Чудотворной иконой клянусь,
И ночей наших пламенным чадом –
Я к тебе никогда не вернусь.

После секса

Среда, Сентябрь 28th, 2011

После секса…
Овен: О'кей, понеслась по-новой!
Телец: Есть хочу! Передай-ка мне пиццу!
Близнецы: А где пульт от телека?
Рак: Когда мы поженимся?
Лев: Не правда ли я был(а) великолепен(великолепна)?
Дева: Дай-ка я посмотрю простыни
Весы: Если тебе понравилось, мне тоже понравилось
Скорпион: Пожалуй, теперь можно тебя развязать
Стрелец: Не звони мне, я сам(а) позвоню
Козерог: У тебя есть визитка?
Водолей: А теперь давай попробуем без одежды!
Рыбы: Так как, говоришь, тебя зовут?

Шоколадное печенье(АВТОР: Sige) [Часть 3]

Среда, Сентябрь 28th, 2011

* * * Потолок в палате больницы Святого Мунго был ослепительно белым. А по центру шла причудливая трещина – толстая и извилистая, и от нее во все стороны разбегались трещинки поменьше. Словно корни многолетнего растения или побеги молодого деревца. Тонкс часами разглядывала эту трещину – а в голове у нее билась, монотонно стуча в виски, одна-единственная мысль: «Лучше бы я умерла».
Она, и только она была виновата в смерти Сириуса. Жалкая слабачка. Вместо того чтобы сражаться в полную силу с опаснейшей противницей, выкинув из головы все посторонние мысли, она постоянно думала о фотографии, стоявшей у мамы на каминной полке в спальне. Три девочки: брюнетка и блондинка по бокам, русоволосая по центру. Первая хмурится, вторая дует губки, а та, что в центре, – примиряющее улыбается, обнимая обеих за плечи. Мама очень любила обеих сестер, и до сих пор любит. И Тонкс не могла, как ни старалась, во время битвы забыть об этом – и не видеть в сражавшейся с ней черноволосой фурии девочку с маминой фотографии.
И заплатила за эту слабость чудовищную цену. Сириуса больше не было. С этой мыслью невозможно было смириться, она цепко держала за горло, ни на мгновение не отпуская. Боль потери и острое чувство вины разливалось по жилам медленным ядом. Единственным, что заставляло ее как-то барахтаться и пытаться удержаться на поверхности, был Ремус. Он приходил каждый день и приносил цветы – настоящие, не наколдованные, с капельками росы на лепестках. Отцветающая, источающая горький аромат персидская сирень, розы, лилии… Тонкс никогда не спрашивала, откуда он их раздобывал – наверное, рвал по ночам в парках и церковных садах.
Сидя рядом с койкой на неудобном, скрипучем стуле, он держал ее за руку и тихо говорил ровные, гладкие, правильные слова, перекатывавшиеся, словно галька, в ее голове. О том, что в случившемся нет ее вины. Что Беллатрикс была опытнее и сильнее, что, в конце концов, исход их поединка решила случайность. И падение Сириуса за завесу тоже было случайностью – трагической, роковой случайностью… Тонкс искала в этих словах малейшие следы фальши – и не находила. Похоже, Ремус действительно верил в то, что говорил. Это утешало. Не притупляло чувство вины – нет, но заставляло думать, что, по крайней мере, он не винит ее в смерти друга.
Он не отвернулся от нее, он по-прежнему с ней. Это было единственной ниточкой, уцепившись за которую, она отчаянно пыталась выкарабкаться. * * * Из зеркала на нее смотрела молодая женщина с осунувшимся, бледным лицом, блеклыми, поникшими волосами и помертвевшим взглядом.
Время остановилось, прекратило отсчитывать минуты и часы ее непутевой жизни, и не было больше никого и ничего – только сухие, безжизненные слова шелестели в голове, словно опавшие осенние листья, которые нужно сгрести в кучу и поджечь.
«…Я с самого начала говорил тебе, что мы не можем… Тебе не по плечам это бремя – быть со мной. Это слишком опасно, это разрушит твою жизнь. Тебя выгонят из аврората за эту связь – и никакой другой работы ты не найдешь, на тебе будет клеймо, ты вместе со мной пойдешь на дно, а ты не должна… Мне только что указали на мое место – среди равных, в стае, куда посылает меня Дамблдор. А тебе место в нормальном мире, среди полноценных людей. Я знаю, тебе больно сейчас. Прости за то, что причиняю эту боль. Но так будет лучше, ты еще поймешь это, обязательно…»
На этот раз было гораздо хуже, чем в детстве, когда он бросил ее безо всяких объяснений. Теперь объяснения были – но какой в них смысл?.. Тонкс мысленно направила на них палочку, шепнула про себя Inсendio. Горстка бессмысленных слов вспыхнула и, выжигая все изнутри, осыпалась пеплом.
Что делать дальше? Как жить? Чем дышать? Ответов на эти вопросы она не знала.
Резкий стук в дверь оторвал ее от безмолвного диалога с зеркалом. Тонкс поплелась открывать. На пороге стояла Мидори – как всегда, элегантная, подтянутая, ослепительно красивая. Рядом переминались с ноги на ногу ее кудрявые девчушки с озорными личиками.
– Привет, тетя Тонкс! Пойдем гулять в парк!
Она отчаянно замотала головой.
– Нет, нет, девочки, я сейчас не могу. Идите без меня…
Мидори окинула ее внимательным, оценивающим взглядом.
– Значит, так. Даю тебе пять минут. Быстро собираешься и выходишь на улицу. Мы тебя там будем ждать.
Мидори в тот день была жестока и безжалостна. Девочки постоянно подбегали к ней, теребили, просили поиграть с ними – но она отвечала:
– Ой, нет, я не в настроении сегодня. Поиграйте с тетей Тонкс.

И Тонкс приходилось бегать по дорожкам парка, искать прятавшихся малышек Шеклболт за деревьями и под кустами, кричать: «Буду резать, буду бить, все равно тебе водить».
Дети – веселые, неуемные и бессердечные существа. Им нет никакого дела до того, что тебе хочется лечь и умереть от горя и одиночества. Они не понимают, что такое несчастная любовь, от них не дождешься сочувствия и жалости. Они хотят, чтобы ты бегала с ними и улыбалась, и ты будешь улыбаться – насильно растягивая губы, отчаянно напрягая лицевые мышцы. И, невольно впитывая бьющую ключом жизненную энергию, исходящую от этих неугомонных существ, почувствуешь наконец, как понемногу начинает таять ледяной ком в груди, не дающий дышать.
– Тетя Тонкс, а покажи свиной пятачок!
– Нет, не хочу пятачок, лучше хобот!
– Я не могу, девочки…
– Как это не можешь? Зачем ты врешь? Ты же показывала!
– Я… разучилась.
– Ну во-от! А снова научишься?
– Не знаю…
– Дурацкий вопрос. Конечно, научится, – вмешалась в разговор Мидори, решительно беря Тонкс под локоть и увлекая в сторону.
– Спасибо тебе, – сказала Тонкс. – Если бы ты не пришла и не вытащила меня сюда, я бы, наверное, не пережила этот день…
– Знаю. Или нет, не знаю – я ведь никогда не была в такой ситуации. Если бы Кингс меня бросил, я бы, наверное, выла и бросалась на стены… Но выжила бы – куда делась, у меня ведь девчонки. И ты выживешь. Главное – дыши. Дыши, Дора, дыши.
Вдох, выдох. И жизнь продолжается. * * * – Тонкс, милая, ты ведь придешь к нам на Рождество? У нас в этом году весело будет – Гарри на каникулы приедет. И Ремус еще зайдет…
– Нет, Молли, прости. Я… Мне лучше побыть одной. Нет сейчас настроения для больших компаний. И, Молли… Пожалуйста, не говори с Ремусом про меня. Не нужно. Я очень ценю твое сочувствие, но… правда, не нужно.
Ну вот, за последние несколько месяцев она даже научилась не вздрагивать, произнося его имя. Теперь осталось совсем немного – научиться без него жить. Пока получалось только существовать. Механически, на автомате вставать по утрам, заводить пружину, выходить на работу, привычно опасную, обыденно изматывающую. Жизнь продолжается, да, но кому она нужна, такая жизнь?..
Идея встретить Рождество в одиночестве казалась и в самом деле довольно-таки разумной. Но, подумав как следует, Тонкс все-таки от нее отказалась. Все-таки это семейный праздник, и Тед с Андромедой ждут, что дочь к ним присоединится. Они в последнее время и так ужасно редко виделись – Тонкс знала, что родители очень скучают.
Дома у мамы было, как всегда, хорошо. Тепло. Уютно. Пахло елкой, и свечами, и запеченной индейкой, и жареными орешками, и имбирными пряниками. И, конечно, шоколадным печеньем. Тонкс изо всех сил старалась бодриться, чтобы не расстраивать родителей и не портить им праздник. Живо болтала о пустяках, пересказывала присланные Чарли анекдоты… Но Андромеду было не так-то просто обмануть. Под конец вечера она подошла к уютному креслу у камина, в котором сидела ее дочь, задумчиво глядя на танцующие языки пламени, и осторожно примостилась с краю, положив ладонь на тускло-русую макушку Тонкс.
– Я так надеялась, что ты отойдешь от этого поскорее… Не отпускает, да?
Тонкс помотала головой, не отрывая взгляд от пламени. Потом порывисто прижалась к теплому маминому боку и обхватила Андромеду за талию.
– Мам, вот скажи честно – ты очень расстраиваешься из-за того, какой я выросла?
Андромеда изумленно взглянула на дочь.
– Какой такой?
– Ну такой… неправильной, непутевой. Вечно все говорю и делаю невпопад. Ни манер, ни гордости, ни осанки… Даже готовить – и то не умею. И бытовые заклинания никак выучить не могу. Не то что ты… Я совсем на тебя не похожей получилась. Я вот все думаю в последнее время – может, Ремус из-за этого ушел? Зачем я ему такая… неправильная?
Андромеда покачала головой и невесело хмыкнула.
– Дори, не знаю, поверишь ли ты мне, но я вот уже двадцать три года горжусь тем, какая у меня замечательная дочка. И правда, совсем не похожая на меня – и это-то радует больше всего. Знаешь, я ведь всегда чего-то стеснялась, боялась, опасалась кому-то не угодить… Единственный смелый поступок совершила, когда порвала с семьей и вышла замуж за твоего папу, – и то, я ведь тогда не посмела взглянуть им в глаза. Ушла из дому ночью, тайком, оставила записку. И больше никого из них, кроме Цисси, не видела: ни папу, ни маму, ни Беллу… Я знаю, ты совсем не такая. Ты кому угодно сможешь сказать о своем выборе в лицо. Ты – смелая, честная, о